Курбалесия №9, рецепт №3

Художественный оппонент Леся Курбаса писатель Иван Микитенко, сыгравший неблаговидную роль в судьбе украинского театрального гения, после просмотра очередной работы театра им. Т. Г. Шевченко с ожесточением бросил: «Курбалесия». Слово зафиксировалось и стало обозначать нечто, «чего и на голову не натянешь и с горчицей не съешь». Со временем, однако, сторонники упомянутого писателя стали выражать свои мысли изящнее, и придуманный термин исчез из их художественного обихода.

Кто и зачем для обозначения вроде бы положительного явления выкопал со свалки истории и приволок это щербатое слово в наше время, мы рассматривать не станем. Вместо этого напомним, что ассоциативная память — вещь удивительно цепкая и слово, какое-то время использовавшееся в негативном контексте, словно чума, заражает и последующие контактирующие с ним объекты. В быту сей психологический феномен объясняют просто: «Как назовешь корабль, так он и поплывет».

В нынешнем году «корабль» в афишах и программках фестиваля стал «параходом», а лукавого Сальери (в отместку, видимо, за отравленного им товарища Пушкина или, быть может, подлейшим образом застреленного Моцарта) поименовали «Сольери». О стилистике пресс-релизов и говорить не стоит. Вернемся к проблеме влияния отягощенного плохой родословной слова на позитивный вроде бы процесс. Для этого — небольшой экскурс в историю.

Условно «Курбалесию» можно разделить на три этапа.

Первый — когда у фестиваля имелось полноценное жюри из авторитетных (местных и столичных) критиков, были неплохие призы (в денежном эквиваленте хватало для новой поста­новки) и имелась неслучайная, тщательно подобранная художественная программа. Но не всем нравилось распределение призов, иногда и некорректность жюри давала себя знать. Главный спонсор фестиваля — строительная компания в лице человека творческого, но имеющего акцентуированные художественные приоритеты, — решил такое положение изменить. Что и было сделано.

Жюри как понятие, а критики «как класс» (призывали к профессионализму, игнорировали режиссерскую отсебятину) были упразднены. Функции жюри взял на себя «экспертный совет» — образование расплывчатое, невнятное, ни к чему не обязывающее. Круг поисков творческого форума сузился до понятия «новой драмы» — явления, родственного итальянскому «неореализму», но от времени и перемены места изрядно деградировавшего. Тем не менее, почему-то в возрождении данной концепции студенты Академии культуры видели панацею от всяческих бед. Именно на их поддержку опирались организаторы фестиваля, вернее сказать: им на откуп была дана организационная и творческая его часть. По окончании спектаклей происходили бои воинствующих дилетантов, где каждому, невзирая на регалии, давали возможность эмоционально высказаться. Споры были экспрессивными и бессмысленными, словно турниры между танками и пехотой. Запредельное количество мата и насилия, которыми начиняли свои произведения молодые драматурги, и который вынуждены были повторять нежные уста актрис-студенток; отсутствие позитивного героя и сколь-нибудь значимой позитивной идеи; творческая необязательность (получив Гран-при с условием доделать сырую работу, ее создатели провели аж три (!) репетиции и представили ее в полностью развалившемся виде; грант на постановку от известного глянцевого журнала и вовсе не был использован по назначению), — эти и масса иных факторов создали фестивалю (у городских властей) устойчиво отрицательный имидж. Вышеупомянутый спонсор отказался участвовать в финансовых и творческих фокусах.

В этом году на фестивале произошел, на мой взгляд, знаковый скандал. Катализатором его послужила «Венецианская ночь» по Альфреду де Мюссе театра «Новая сцена» — спектакль, участвовавший в конкурсе. Тонкий, грамотный, осыпанный международными наградами питерский режиссер Алексей Янковский в содружестве с руководителем театра Николаем Осиповым создали образец сценического действия, точностью и смысловой наполненностью вызывающий в памяти фильмы позднего Висконти. Возвели в зале даже громадный Большой канал (действие происходит в Венеции). Долго шел в финале всамделишный дождь, долго и красиво на протяжении действия звучали диалоги и классическая музыка. В противовес сплющиванию нынешнего культурного сознания до состояния ореха, спектакль стал дерзкой культурной акцией — настолько изысканной, глубокой и вызывающей была его красота. Однако реакция студенческого и профессионального жюри была непредвиденной.

— Что это? — разводили руками одни. — И что он хотел этим сказать, — язвили другие, когда в финальной коде закадровый голос режиссера сокрушался вопросом: «Куда, куда ушла вся эта красота? Куда девались красивые женщины, благородные мужчины? Куда, куда исчезло все это?». Один будущий искусствовед договорилась до того, что спектакль необходимо закрыть/запретить по причине его вызывающей непонятности. Следующий член студенческого жюри воинственно заявила, что поколение sms-ок неприлично пичкать авторскими длиннотами и спектакль является насилием над личностью. Вот так, ни больше ни меньше!

Второй знаковой особенностью фестиваля стало смещение исканий авангардного театра в сторону психологического и бытового реализма. Спектакли «Вдовий пароход» в постановке Сергея Гордеева (Академия культуры, г. Харьков), «Люди, звери и… бананы» («Театр на Чайной», г. Одесса), «Калека с острова Инишман» (Университет искусств, г. Харьков), «Павлик — мой Бог» (Театр им. Йозефа Бойса, г. Москва), «12 половых заповедей» (театр «А. Бетка», г. Киев) и даже в некоторой степени «Я жду тебя, любимый» в постановке Степана Пасичника (Театр PS, г. Харьков) по сути и по форме были, разумеется, художественными опытами на поле традиционализма. Во время их просмотра возникала крамольная мысль, что самый крутой авангард лежит сегодня в сфере качественного реализма — настолько зритель по нему соскучился. Каждый из спектаклей достоин отдельного разговора.

В традициях качественного формотворчества на фестивале были продемонстрированы: абсурдистские «Упопабыласобака» (театр «А. Бетка», г. Киев) и «Пикник» (театр «Мы», г. Симферополь), эпический «Белый пароход. После сказки» в постановке Оксаны Дмитриевой (Университет искусств, г. Харьков), в духе комедии дель арте «Моцарт и Сальери» (театр «Свободное пространство», г. Орел).

Особняком на фести­вале прозвучала со­вре­мен­ная западная инте­л­лекту­альная проза — ин­сценировка «Империя ангелов» в исполнении харьковского театра «Может быть».

Запомнился львовский «Театр у кошику», который представил на суд публики страстный и отточенный монолог «Ричард после Ричарда» по Вильяму Шекспиру и фрагменты спектакля «Сон» по Тарасу Шевченко, уже в рамках творческой встречи с режиссером Ириной Волицкой и актрисой Лидией Данильчук.

Что же до разделения призов, то сориентироваться в чехарде их случайных наименований было положительно невозможно. И преподавательский, и студенческий «советы» так затемнили композицию, что большинство конкурсантов, поднимаясь на сцену, не знали, радоваться награде или нет. Лучшего спектакля, лучшей режиссуры, лучшей актрисы, лучшего актера, лучшей роли второго плана, да и вообще чего бы то ни было лучшего в номинациях не имелось. Студенческий «совет» вообще по-детски признался, что дарит награды «без формулировок». Видимо, по дружбе, за красивый взгляд или по неведомым искусству причинам. Словом, профанация состязательности — основного элемента творческого конкурса — была полной, хотя выбирать было из чего и кого. К сожалению, организаторы, раздавшие своим друзьям функции судей, запамятовали парадоксальную, но абсолютную в практическом смысле аксиому: помимо программы ранг фестиваля определяется еще и звездностью жюри, его авторитетностью, профессиональной и творческой смелостью.

«Курбалесия», таким образом, остается чем-то заколдованным — чем ее ни корми, сколько на свет ни тяни, а она все в лес смотрит…

Юлий Швец.