Себе и каждому — «Ма»

Любителей подробной лирики могут раздражать короткие, а порою просто оборванные мысли, кои определяю для себя, — нервным лаконизмом рваных строк. Стихи Михаила Красикова эгоистичны в своей непримиримости к мнению того, кто станет с ними знакомиться. Признаюсь, просто читать его строки невозможно, в них надо пристально вчитываться, дабы постичь причины их появления, скрывающиеся за очень сложными взаимоотношениями поэта не с окружающими, а именно с близкими ему людьми. Как мне показалось, восстанавливаемый Михаилом в памяти быт прошедшего времени и затем репродуцируемый в стихе обретает совершенно иной смысл, наполненный чувством вины и сожалениями по поводу трагической непоправимости некогда совершенного или не совершенного им поступка.

«Суп — на плите.

В холодильнике — каша.

Разогрей!» —

каждый вечер

матушка пишет

хокку и танки,

которые ты

едва удостаиваешь

внимания.

Стилистические особенности японской поэзии, благодаря увлечению мамы автора процитированных строк, вне всякого сомнения, вместе с чувством вины повлияли на технические особенности стихосложения, и, сливаясь со славянской душой, обрели присущее именно этому поэту своеобразие. Трудно согласиться с его выводами по поводу многих личностно-ассоциативных умозаключений, но стихотворец так увлечен собой, что ему не до читателя. Он не лукавит, надеясь на эмоциональное совпадение чьих-то переживаний со своими чувствами.

Ты думаешь,

Лето поправимо осенью,

зима — весною,

твой холод — моим огнем,

смерть деда —

рождением внучки?..

Только

непоправимость

придает смысл

каждому дню,

каждому шагу,

каждому слову.

Универсальные стихи, с которыми можно соглашаться или не соглашаться, а можно делать и то, и другое — в зависимости от расположения духа. Непоправимость есть невозможность исправить ошибки, совершенные в прошлом по отношению к субъекту, которого уже не существует, или к обстоятельствам, которые невозможно повторить. Таким образом, в человеке воспитывается комплекс жертвы, постоянно зависящей от воспоминаний, более того, не мыслящей себя без многократных повторов в памяти уже несуществующих трагических ситуаций. Оправдание навязчивым воспоминаниям одарённые натуры, как правило, находят в творчестве.

Раскроюсь во сне —

и не усну.

Раскроюсь в стихах —

и не умру.

У приверженцев экзистенциалистской литературы существует понятие «мотив трагического жеста», подразумевающее утверждение себя перед собственным сознанием и совестью. Существование (в прямом, а потому в хорошем смысле этого слова) не может обходиться без причин и следствий, из которых состоит наша жизнь. Смысл существования в том, чтобы, не повторяя прошлых ошибок, совершать новые, не черствея при этом душой. Человек не может быть постоянно счастливым, хотя на это надеется. Великолепно по данному поводу выразился Антон Павлович Чехов устами Михаила Астрова из «Дяди Вани»: «У нас с тобой только одна надежда и есть. Надежда, что когда мы будем почивать в своих гробах, то нас посетят видения, быть может, даже приятные…»

Не надо заранее превращать свой поэтический дар в адовы муки и выносить их на всеобщее обозрение непонятно за что, ища оправдание перед людьми и Богом. Не суди и не судим будешь. Что заставляет поэта от лица всех умерших так заискивать перед Всевышним?

Человек, умирая,

наконец разжимает кулаки:

вот, смотри, Господь,

ничего я не спрятал,

ничего не украл,

никого не хочу ударить,

мне не за что

больше бороться,

у меня всё есть,

обе мои ладони

полны

ожиданием

Твоих.

Уж кто-кто, а Господь — не Микитушка кривой, он и без нашего участия, отбирая грешников от праведников, разберется во всём нами содеянном.