Выбор есть всегда

Однако эта работа еще далека от окончания. Никак не отмечены, например, знаменитая балерина Наталья Дудинская, всемирно признанная художница Зинаида Серебрякова и поэт Борис Слуцкий, нет и намеков на то, что в нашем городе родились артистка Валентина Серова и режиссер Анатолий Эфрос, учились Марк Бернес и… Однако городская топонимическая комиссия не их имена предлагает к увековечиванию. 24 мая она пришла к выводу, что согласно обращению Фонда национально-культурных инициатив им. Гната Хоткевича, мемориальная доска филологу Юрию Шевелеву будет установлена на фасаде здания по ул. Сумской, 17, где он жил в 1915—1943 гг.

Обратим внимание на вторую дату — 1943 год. То есть как раз тогда, когда дважды город освобождался от оккупантов и их подельников. Может, Шевелев погиб в боях? Отнюдь! Шевелев умер в 2002 году в возрасте 96 лет. В списках партизан и подпольщиков такой фамилии тоже не сыскать. Не найти его и в списках воинов-освободителей — еще в 1931 году он был признан негодным к воинской службе по состоянию здоровья, в 1940-м — годным к нестроевой, но не служил. Сразу оговорюсь: разные обстоятельства заставляли того или иного человека остаться на оккупированной территории. Это могла быть, например, невозможность эвакуироваться! Но и этого не было! Вот что он сам пишет в воспоминаниях «Я, мені, мене ... (і довкруги)»: «Распоряжение властей об организации партизанского подполья на занятой немцами территории, мобилизация населения на рытье противотанковых рвов (от которой я уклонился, как перед тем уклонялся от всяких свекольных, жатвенных и других кампаний), шпиономания, засекречивание названий улиц и станций (когда сорваны все таблички), — все это казалось мне бессмысленным. В сентябре я уже не мог не видеть, что ожидаемый распад советской империи задерживался, но в моей слепоте я даже думал, что два, пусть три месяца — и этот крах таки произойдет. Когда в начале октября я попытался убежать от фронта на восток, я даже не взял с собой теплых вещей. Я был уверен, что где-то в ноябре я вернусь в Харьков, потому фронта уже не будет и Германия овладеет всей советской территорией». Однако до Кзыл-Орды, куда эвакуировался университет, Шевелев не доехал, и вот как он описывает свое нежелание: «Единственной новостью для меня было то, что отменили мою так называемую бронь в военкомате. Так называлось освобождение от призыва на войну, которое автоматически давали доцентам высших учебных заведений. Новость эта меня не очень порадовала, я не имел ни малейшего желания проходить военную муштру, а еще меньше — погибнуть в бессмысленном поединке Сталин — Гитлер, где ни один не защищал интересы ни мои, ни моего народа. Отныне мой призыв на войну зависел только от расторопности и эффективности харьковского военкомата. К счастью, он такой расторопности не проявил вплоть до 23 сентября, когда я снялся с учета в связи с выездом на восток. Мой долг теперь был опять стать на учет на новом месте, то есть, если бы я, несмотря на все препятствия, добрался до Кзыл-Орды, просто оттуда я был бы взят в армию. Еще одна причина не очень стремиться в ту Кзыл-Орду!»

Он доехал лишь до Красного Лимана и вернулся в Харьков. Здесь и встретил приход немцев.

Итак, Шевелев остается в оккупированном Харькове. «Одна тяжелая проблема советского времени — жилищная — теперь разрешилась легко и просто. Покинутых помещений и комнат было множество. В нашей пятикомнатной теперь стояло налегке три комнаты — одну покинули Бимбаты, еврейская семья, он фармацевт, она зубной врач, третью — его сестра; а вторые две комнаты остались после выезда семьи энкаведиста, чью фамилию я забыл, тоже евреи. В две комнаты мы и вселились.

В принципе даже в оккупации были все возможности «сохранить лицо», — с удовольствием вспоминал Шевелев. Например, честно принять статус фольксдойча, ведь по происхождению он был немцем. До Первой мировой войны его фамилия была Шнейдер, отец служил генералом в царской армии и геройски погиб на фронте. Но Шевелев не пошел этим путем, дававшим гарантии от голодной смерти.

Он выбрал коллаборационизм. «Немцы будто не проявляли инициативы, но вот каким чудом появился в городе бургомистр, и звали его Крамаренко. А вокруг него стоял орган, называемый городская управа. Говорят, что вокруг состава управы состоялась борьба между русскими и украинскими кругами. Есть версия, что Крамаренко был ставленником русских. Об этом я тогда ничего не знал. Не знал я и не знаю, как в конце концов управа оказалась в украинских руках. Доносами немцам? Искусство доносов цвело с древних времен, по меньшей мере, с эпохи Богдана Хмельницкого, а Василий Кочубей стал символом верноподданного украинского. Или перемена произошла из тех западно-украинских единиц, имевших хорошие ходы к немецкой военной администрации, пришедших в немецких военных шинелях в составе немецкого вермахта?» — вспоминал Шевелев.

Он начал работать в газете «Нова Україна», выходившей с 9 декабря 1941 года. Исследователь А. Меляков так о ней пишет: «На четырех (а по воскресеньям — на шести) страницах этого издания помещалась информация о международных событиях, главные из которых — успехи немецких и союзных им (японских, итальянских, румынских) частей на всех фронтах Второй мировой войны. Немало внимания уделялось раскрытию «звериной сущности жидо-большевистского режима» во главе со Сталиным. Освещались и события внутриукраинской жизни. В частности, довольно много статей было посвящено теме использования в Германии украинской рабочей силы и, прежде всего, — «добровольцев».

Авторы в этой газете прятались под псевдонимами, из которых Шевелев признает за собой лишь один — «Гр. Шевчук». «Теперь пришли немцы, которых я ждал. Они не привезли ничего в Харьков: ни товаров, как наивно надеялись мещанишки, ни правительства во главе с Винниченко, как думали некоторые из интеллигентов и крестьян… Единственное, что они привезли, был портрет Гитлера, как и положено, весь в коричневых тонах и выдержанный в духе социалистического реализма, с надписью белыми буквами «Гитлер освободитель». Из плетения сталинославной поэтической традиции и моих настоящих чаяний освобождения немецким походом выросла моя, с позволения сказать, поэзия, в которой я воспевал — марш немецких войск на Восток… Я не обвинял немцев за полное пренебрежение харьковским населением, за разруху и голодную смерть десятков тысяч в городе. Советская система уничтожения и выжженной земли создала такие условия, что поставки даже собственному войску были для немцев проблемой невероятной трудности, они были просто не способны заботиться о населении», — писал он.

В 1942 году Шевелев устроился в отдел образования городской управы цензором, а перед первым освобождением города ушел вместе с немцами. В 1944—1949 он жил в Словакии, Германии, Швеции, а 1950 г. выезжает в США, преподает в Колумбийском университете. Здесь начинается его научная карьера, принесшая ему славу ученого. Он вводит украинский язык в круг мировых научных интересов. Библиография его трудов насчитывает 872 названия. В 1979 г. вышла книга «Историческая фонология украинского языка», где Шевелев обосновывает начало украинского языка с VII в., а завершение его формирования — приблизительно в XVI в. В 90-е годы Шевелев несколько раз посещал Харьков. Интересно, как он смотрел в глаза своим землякам, ушедшим защищать Родину или потерявшим близких по вине того оккупационного режима, которому служил? И как мы будем смотреть на дом «Саламандры», где семейство Шевелевых занимало освободившиеся после евреев комнаты, если там появится мемориальная доска коллаборационисту? Ведь, напомню, топонимическая комиссия только советует и окончательные решения не принимает.