Лицо, высоко поставленное

25-06-2020

Исполнилось 95 лет Инне Мельницкой.

Она живет почти как Карлсон — под самой крышей дома, который старше ее всего лишь на пару десятилетий. О себе в шутку говорит: «Я лицо, высоко поставленное...». А я думаю: и в самом деле… Как ставят певцам голос, так педагог-жизнь ставит нам лицо. Увы, прожить жизнь с высоко поднятым (поставленным!) лицом удается далеко не каждому. 

 

Инна Владимировна Мельницкая — cтарейшая писательница не только в Харькове, но, возможно, и в Украине. И по этому поводу она тоже шутит: «У меня есть одна особенность: я — динозавр». Но особенность, особость ее — в другом: силой своего таланта и силой памяти она сохранила (и сохраняет) для нас целые пласты истории, в том числе той, которая сегодня многим кажется неудобной и ненужной, а также длит жизнь давно ушедших харьковчан тем, что, рассказывая о них, создает такие образы, которые не забываются. 
В прошлом году увидела свет ее долгожданная книга с непритязательным названием «Мой город». Наверняка можно было придумать имя для книги покрасивше и позазывней, но Мельницкая, думаю, намеренно не стала этого делать. «Будь прост, как ветр, неистощим, как море, и памятью насыщен, как земля...» — эти слова Максимилиана Волошина предельно точно характеризуют прозу нашей землячки, да и наверняка являются императивом «творческого поведения» Инны Владимировны. 
В начале книги есть рассказ, называющийся «Я и П.П.П.», написанный как бы от лица 4-5-летнего ребенка. Загадочные инициалы — Павел Петрович Постышев. Тот самый, со своим «не­оконченным низшим» руководивший республикой, патологически зацикленный на поиске «врагов народа», официально признанный сегодня в Украине одним из виновников Голодомора и «декоммунизированный» на радость адептов нашего «национального беспамятства». Девочка становится свидетельницей сцены: САМЫЙ ГЛАВНЫЙ человек в городе, чьи портреты на зданиях встречаются не реже, чем портреты Сталина, смущенно топчется у двери учительской, смиренно ожидая, когда его пригласят на педсовет по поводу поведения старшего сына. О таком Постышеве вы нигде больше не прочитаете, и ваше право и не хотеть знать о нем. Да вот беда: не был этот партийный деятель «опереточным злодеем», и к добрым делам он причастен — рождению Госпрома и площади Дзержинского, ХТЗ, ФЭДа, Детской железной дороги и первого в мире Дворца пионеров, возобновлению традиции ставить новогоднюю елку… Можно, конечно, на все это «наплевать и забыть», а можно, как показывает Мельницкая, дорожить исторической правдой во всем ее объеме и не быть рабом уже новых, таких простых, схем.
Борис Пастернак некогда заметил:
... жизнь, как тишина
Осенняя, — подробна.

Подробности, мелочи, отблески давних событий и впечатлений переполняют эту книгу, как и ту, которая открыла читающему миру Инну Мельницкую, — «Страна моего детства». «Всесильный бог деталей» (Б. Пастернак) явно благословил автора, умеющего замечать то, мимо чего сотни людей пройдут равнодушно. Девчонкой пережившая оккупацию Харькова, она создала удивительно богатую панораму жизни города под пятой нацистов, в чем-то более точную и пронзительную, чем в воспоминаниях и дневниках зрелых людей, переживавших эти же события. 
Конный рынок после прихода немцев. «Толчок», где «продают голодные, покупают сытые». «Обжорка». Продавцы рекламируют товар — картофельные очистки: «Дамочка, гляньте: это же не очисток, это ж красавец! С немецкой кухни, белый, жирный — как масло!». Макуха, вареные груши, сизые картофельники. Женщина с девчушкой на руках долго выбирает паточник, что подешевле, — бледные до синевы ручонки тянутся к нему. И вдруг крик: «Наших ведут!» Весь базар вмиг оказывается на Плехановской. Процитирую: «Рядом та самая женщина с ребенком на руках: она осторожно разжимает влажную ручонку и высвобождает паточник. Девочка не сопротивляется — только испуганно озирается фиалковыми глазами и молча слизывает прилипшие к пальчикам бурые крошки. 
Секунду помедлив, словно высматривая кого-то в колонне пленных, женщина бросается к белесому парнишке с забинтованной головой:
— Бери, сынок, горький ты мой!
— Цюрюк, пошла вон, дура! — замахивается прикладом конвойный.
Женщина отшатывается, прикрывая ладонью льняную головенку. Бурый паточник падает под ноги, в пыль.
— Что же ты делаешь, гад! — вскидывается пленный, но приклад обрушивается на ржавые бинты, и парень, подломившись, оседает на мостовую.
— Иуда!— полоснул воздух женский крик.
И тут словно плотину прорвало: колонна смялась, обтекая упавшего; на ходу развязывая узелки, всхлипывая, бормоча отчаянные слова, женщины совали пленным, кто что может: картофельники, куски макухи, лепешки...» (рассказ «Горит свеча»). 
Не знаю, как для кого, а для меня эта сцена —не только трогательный рассказ о людях, переживших огромные испытания, но дань благодарной памяти человечности, восторжествовавшей у нас, на Плехановской, над, казалось бы, всевластным инстинктом самосохранения и заботе о самых близких. Не уверен, что сегодня кто-то из нас, окажись в подобной ситуации, мог бы вот так разжать ручонку своего голодного ребенка, чтобы накормить пленного солдатика… А ведь для многих современных снобов эти люди — всего лишь «совки», «винтики», «жертвы системы».
То, что Мельницкая — Мастер художественного слова, думаю, очевидно по приведенному отрывку. Ее метод изображения чаще «графичен», чем «живописен». Это особенно заметно в цикле «Мои земляки (портреты без рамок)». Никакой «цветистости», линия, контур — и портрет готов. Для того чтобы создать образ любимицы харьковчан нескольких поколений, великой чтицы Александры Лесниковой, ей понадобилось одно слово — «виолончельный голос». А образ гениального переводчика Мыколы Лукаша создает бесхитростный фактаж, вроде такой истории. Будучи «оставанцем» (по причине слабого зрения Колю в армию не взяли, и он оставался на оккупированной территории), эрудит трудился на филфаке университета в скромной должности лаборанта. Однажды его послали в зал, где шла защита диссертации, передать что-то кому-то из членов Ученого совета. Задержавшись и невольно выслушав диссертанта, лаборант попросил слова и в пух и прах за несколько минут разнеся основные положения доклада, удалился. Это было так убедительно, что Совету ничего не оставалось делать, как забраковать диссертацию. Коля, узнав об этом, был расстроен: он ничего не имел против диссертанта, просто сказал, что думал. 
Инна Мельницкая — не только прозаик, но и поэт, пишущий по-русски и украински («У меня сугробы стихов!»), переводчик, педагог, воспитавший на факультете иностранных языков ХНУ имени В.Н. Каразина целую плеяду талантливых переводчиков художественной литературы, известных далеко за пределами Украины. Благодарные ученики в свое время издали книгу «Созвездие Инны Мельницкой», где собраны избранные переводы зарубежной поэзии и прозы и самой Инны Владимировны, и ее «выкормышей», таких как Сергей Александровский, Игорь Ильин, Сергей Потимков, Александр Кальниченко…
Неистощимая, как море, и насыщенная памятью, как земля, эта молодая духом женщина идет по жизни с высоко поднятой головой и духовно поднимает всех нас. 

Михаил Красиков.

 

Читайте также
Общество 02-07-2020

Профильный комитет ВР поддержал природоохранный законопроект, соавтором которого выступил Александр Фельдман

Комитет Верховной Рады Украины по вопросам экологической политики и природопользования рекомендовал к принятию во втором чтении законопроект...

Другие материалы рубрики